Cеминар «От текстов к проблемам: тезисы к обоснованию актуальности изучения Grundrisse», посвященный одному из фрагментов марксова наследия, который до сих пор остается мало изученным с позиции социальных наук.

 

Настоящий доклад представляет собой краткое обобщение траектории исследовательской работы в рамках диссертационного проекта Дмитрия Михайловича Жихаревича.

Во многом это соображения достаточно очевидные, за исключением, возможно, основного аргумента в пользу возможности рассмотрения марксовой «поздней» критики политической экономии в качестве социальной теории.

I

Разговор об актуальности имеет смысл начать с обзора противоположных аргументов:

  1. Маркс уже достаточно хорошо изучен, чтобы еще раз к нему возвращаться.
  2. Маркс устарел в условиях пост-индустриального (информационного и т.п.) капитализма.
  3. Маркс и марксизм – это редукционистские теории, релевантные в лучшем случае для экономического анализа.
  4. В той мере, в какой Маркс воплощает определенную модель социальной критики, он утратил актуальность – либо постольку, поскольку «выдохлась» эта конкретная модель критики, либо (в более сильной версии последнего аргумента), в силу исчерпания социальной критики как таковой.

«Филологический» аргумент наиболее просто опровергнуть, сославшись на находки архивных исследований последних лет, существенно меняющих устоявшееся представление о Марксе и марксизме. Конечно, их влияние ограничено кругом заинтересованных исследователей, однако выводы нередко оригинальны, хотя здесь не место рассматривать их подробно. Остальные три аргумента, как я попытаюсь показать, можно отклонить при помощи тех интерпретаций Grundrisse, к которым я обращаюсь.

«Исторический» аргумент в одной из наиболее ранних версий был предложен, по-видимому, уже

Cегодня работа с марксистской традицией, также как и с текстами самого Маркса, возможна лишь изнутри того или иного дисциплинарного контекста.
Каутским[1]. Ответ на него предполагает выявление в наследии Маркса теоретического ядра, которое схватывает наиболее абстрактные категории капитализма, не сводимые к тем или иным технологическим или институциональным формам.

«Редукционистский» аргумент преследовал марксизм на протяжении всей его истории, а в предполагаемом экономическом детерминизме теории Маркса видели как ее решающее преимущество, так и существенный изъян. В контексте настоящей дискуссии представляется важным отметить, что в социальных науках в целом наиболее распространенной является интерпретация «молодого» Маркса (времен «Парижских рукописей») как гуманиста и анти-редукциониста, в то время как в отношении поздних текстов – Grundrisse и «Капитала» — сохраняется их восприятие как памятников викторианского позитивизма. Данная точка зрения также может быть пересмотрена в свете определенного прочтения упомянутых текстов.

«Критический» аргумент ближе всего связан с полувековым политическим циклом, начало которого приходится на 1960-е гг. События «глобального 1968 г.», ознаменовавшиеся выступлениями «новых левых», привели к изменению в репертуаре критической теории, сместив ее центр тяжести от «социальной» критики к «художественной» (cм.: Болтански и Кьяпелло, 2009). В рамках сложившейся в результате теоретико-политической ситуации статус марксизма как центрального теоретического ресурса критической теории оказался поколебленным (Callinicos, 2006). В наиболее сильном варианте данная аргументация противостоит самой идее «социального объяснения», лежащего в основе критической социологии, демонстрируя, во-первых, что такого рода объяснение «растворяет» свой объект в неопределенном «социальном контексте», а во-вторых, оказывается неспособным отдать отчет в собственном социальном происхождении, не впадая в противоречия, оказываясь, таким образом, не в состоянии обосновать самое себя. Есть основания полагать, что решение данной задачи было намечено Марксом, что делает актуальным обращение к нему сегодня.

II

Работа с корпусом текстов Маркса в настоящее время осложняется несколькими принципиально важными обстоятельствами.

Во-первых, это необозримое количество интерпретаций его наследия, в борьбе которых ставкой нередко является «аутентичное» прочтение классических текстов.

Во-вторых, тот факт, что любое обращение к Марксу сегодня неизбежно производится в рамках того или иного дисциплинарного канона – будет ли это философия, интеллектуальная история, социология или история экономических учений. Наконец, очевидно, что различные способы работы с текстами «сверхдетерминированы» также и политическими контекстами. Таким образом, хотя и ясно, что наследие Маркса носит междисциплинарный характер, его рецепция неизбежно укоренена в дисциплинарных рамках и политических программах – иначе говоря, в исторически контингентных теоретико-политических констелляциях.

Западный марксизм – это марксизм гегельянский, даже в тех случаях, когда отдельные его представители пытались позиционировать себя противоположным образом
Следовательно, содержательный разговор необходимо предварить определенной работой по контекстуализаци. Хотя, как отмечает Р. Якоби, междисциплинарность и единство теории и практики, характерные для «героического» период развития марксизма (до Первой Мировой войны[2]) часто преувеличиваются (Jacoby, 1981: 6-7), вряд ли имеет смысл оспаривать тот факт, что сегодня работа с марксистской традицией, также как и с текстами самого Маркса, возможна лишь изнутри того или иного дисциплинарного контекста. В моем случае этим контекстом является социальная теория, и данное обстоятельство имеет ряд важных следствий, о которых пойдет речь ниже. Другим опосредующим звеном, отделяющим нас от Маркса, которое необходимо учесть хотя бы в порядке упоминания о «степени разработанности проблемы», безусловно, является традиция Западного марксизма (ЗМ)[3], существовавшая в промежутке между 1920 и концом 1960-х – началом 1970-х гг.

III

По Андерсону, суммировать основные черты Западного марксизма можно следующим образом.

Во-первых, для данной традиции характерна оппозиция как по отношению к детерминистскому марксизму Второго Интернационала, основные теоретики которого во многом обязаны энгельсовскому прочтению Маркса, так и «волюнтаристской» разновидности Третьего Интернационала. Начиная с Лукача и Корша, западные марксисты стремились восстановить связь Маркса с немецким идеализмом, снискавшим в свое время титул «философии Французской революции» путем восстановления преемственности Маркса по отношению к Гегелю. Западный марксизм – это марксизм гегельянский, даже в тех случаях, когда отдельные его представители пытались позиционировать себя противоположным образом (Альтюссер, Делла Вольпе, Коллетти). Отвергнув интерпретации Энгельса, западные марксисты столкнулись с недостаточностью наследия Маркса, дошедшего до них (как и до нас) зачастую в форме энигматических фрагментов.

Этим объясняется, что ЗМ, во-первых, был постоянно озабочен проблемами метода, пытаясь реконструировать метод Маркса, который можно было бы приложить к тем содержательным областям, которые остались не охваченными в работах последнего; во-вторых, стремлением реконструировать философские генеалогии Маркса и марксизма, уходящие за пределы гегельянства (и ведущие к Канту, Спинозе, Макиавелли и др.); в-третьих, «гибридизацией» своих теоретических изысканий, смешением марксизма с другими современными философиями (психоанализ, экзистенциализм, структурализм). Последнее обстоятельство существенным образом отличает ЗМ от марксизма Второго Интернационала, для которого интерес к философским предшественникам Маркса не играл большой роли.

Другим существенным отличием этих двух теоретических формаций является исчезновение международной дискуссионной площадки, характерной для Второго Интернационала: в отличие от теоретиков последнего, западные марксисты в основном замыкались в пределах своих стран и плохо знали работы друг друга, дискутируя главным образом с соотечественниками.

Западный марксизм развивался в противоположном от Маркса направлении – от экономики и политики к философии. Однако это верно и в другом смысле.
Тем не менее, разночтения по таким вопросам, как диалектика природы, «научность» марксова социализма, не говоря уже о политических проблемах организации и захвата государственной власти, не являются исчерпывающими критериями, по которым можно «без остатка» разделить различные течения в западном марксизме. Поэтому для его характеристики необходимо обратиться к «внешней» истории того идейного течения.

С социальной и институциональной точек зрения, для ЗМ характерно преобладание в нем философов, причем философов, как правило, университетских, и постепенный отказ от политических и экономических исследований в пользу философии и эстетики (Андерсон, 1991: 61-62). Последней крупной экономической работой стала написанная в 1942-1943 гг. «Теория экономического развития» П. Суизи, обобщившая довоенные дискуссии о динамике капитализма, однако уже не лишенная кейнсианского влияния. В отношении политическом, поскольку «сталинизация сделала невозможной подлинную теоретическую работу в области политики в отсутствие революционных потрясений, предотвращению которых она, в свою очередь, способствовала. Тем самым скрытым отличительным признаком всего марксизма является то, что он был продуктом поражения. Неспособность социалистической революции выйти за пределы России — причина и следствие ее разложения внутри России — служит общим фоном становления всей теоретической традиции западного марксизма этого периода. Все без исключения основные труды в русле этой традиции были написаны в условиях политической изоляции и отчаяния» (Андерсон, 1991: 55-57). В этом отношении любопытно отметить, что, как пишет Андерсон, ЗМ развивался в противоположном от Маркса направлении – от экономики и политики к философии. Однако это верно и в другом смысле – ведь после 1857 года Маркс вернулся к изучению политэкономии, т.к. ожидаемая многими европейская революция, которую должен был вызвать кризис 1857 года (первый мировой экономический кризис), не состоялась. ЗМ и Маркс двигались в разные стороны по отношению к во многом сходному опыту политического поражения.

IV

Как читали Маркса в Западном марксизме?

Как пишет Андерсон, истории посмертного опубликования рукописей Маркса «предстояло стать осевой линией дальнейших превратностей марксизма» (Андерсон, 1991: 14). Для эволюции ЗМ «решающим событием… явилось запоздалое открытие и публикация наиболее ранней работы Маркса» (Андерсон, 1991: 62), «Парижских рукописей» 1844 года в Москве в 1932 году. Они были подготовлены к печати Д. Рязановым, уволенным из Института Маркса–Энгельса  незадолго до публикации. Под его руководством в 1931 году Лукач работал над их расшифровкой, что по собственным словам привело его к новой трактовке марксизма[4], в Германии публикацию приветствовал Маркузе (в 1932 году), во Франции в 1934-5 Лефевр принимал участие в печати и предпринял, по словам Андерсона, «первую крупную теоретическую работу» с целью «перестроить все здание учения Маркса» в свете его ранних рукописей в 1934-35 гг. (работа «Диалектический материализм»).

Процесс переоткрытия Grundrisse пришелся на конец 1960-х гг., когда эмигрировавший в США бывший узник нацистский концлагерей Роман Роздольский опубликовал книгу «Zur Entstehungsgeschichte des Marxschen Kapitals» (1968).
Однако по-настоящему это открытие сказалось в послевоенный период, определив концептуальную систему координат, в рамках которой развертывались дальнейшие дискуссии. Так, несмотря на то, что были школы (например, Альтюссер), которые отвергали «Парижские рукописи» 1844 как «незрелый» текст, «так или иначе они служили отправным пунктом любых дискуссий в рамках современного марксизма. Даже если к ним относились отрицательно, «Рукописи» определяли область предварительных дискуссий. Более того, сама форма неприятия ранних сочинений Маркса зависела от соответствующего долговременного смещения теоретических ориентиров марксизма» (Андерсон, 1991: 64). Иными словами, обращение к поздним, экономическим текстам Маркса – прежде всего, «Капиталу», – после публикации рукописей 1844 года уже не могло повторять интерпретации Второго Интернационала.

V

Любопытно, что Grundrisse были опубликованы всего через 7 лет после рукописей 1844, однако их судьба сложилась совершенно иначе.

Первая публикация Grundrisse пришлась на 1939-1941 гг., когда по очевидным причинам они не могли стать предметом внимательного анализа (до того фрагменты публиковались Каутским в Neue Zeit 1903 года, но не вызвали большого интереса). Процесс переоткрытия Grundrisse пришелся на конец 1960-х гг., когда эмигрировавший в США бывший узник нацистский концлагерей Роман Роздольский опубликовал книгу «Zur Entstehungsgeschichte des Marxschen Kapitals» (1968), впоследствии переведенную на английский язык (за четыре года до Роздольского Grundrisse упоминал в «Одномерном человеке» Маркузе, тогда же в Англии Э. Хобсбаум опубликовал на английском фрагмент о «Формах, предшествующих капиталистическому производству»). Полный текст рукописей на немецком языке увидел свет в 1953 году, на русском – в 1968-м, а на английском – в 1973 г.

«Исторической» гипотезой исследования является предположение о том, что современные интерпретации Grundrisse укоренены в опыте политического поражения «новых левых» после 1968-го года, формируя, таким образом, очередной этап эволюции марксизма, которую Р. Якоби обозначил как «диалектику поражения» (dialectic of defeat). История западного марксизма, в том виде, в каком П. Андерсон зафиксировал черты этой традиции, закончилась в конце 1960-х гг., так что в 1976 году автор «Размышлений о Западном марксизме» мог написать, что теория и классовая борьба вновь оказались едины. «Конечно, разрыв между революционной теорией и массовой борьбой был далеко не преодолен в мае — июне 1968 г., но в Европе он был сокращен до минимума с момента поражения всеобщей забастовки во время волнений в Турине в 1920 г.» (Андерсон, 1991: 106).

В отличие от ЗМ, для «марксизма 1970-х» формативным опытом было поражение протестных движений 1968-го года, стимулировавшее обращение к позднему Марксу.
Впоследствии Андерсон был вынужден признать, что его прогноз не оправдался в полной мере, хотя ЗМ действительно пришел конец – на его месте возникло множество конкретных исследований, проводимых в рамках отдельных дисциплин. Вместе с тем, 1970-е гг. – период структурного слома капитализма,  ознаменовавшийся нефтяным кризисом 1973-го года, дерегулированием глобальных финансов и началом нео-либеральной реакции, – стали также и периодом нового, преимущественно экзегетического интереса к Марксу, в частности – к Grundrisse. Основные идейно-теоретические течения, на которых фокусируется диссертация, сформировались именно в этот период. На данном этапе обозначим их условно как «марксизм 1970-х».

VI

Таким образом, Западный марксизм сформировался в результате поражения «старых левых» в Западной Европе и их сталинизации в СССР, а также под влиянием ранних работ Маркса.

В отличие от ЗМ, для «марксизма 1970-х» формативным опытом было поражение протестных движений 1968-го года, стимулировавшее обращение к позднему Марксу, специфический способ работы с текстами, о котором пойдет речь ниже, а также умеренный интернационализм, не характерный для ЗМ. Так, итальянские операисты в лице своих основных теоретиков испытали влияние французского пост-структурализма (А. Негри написал свою книгу о Grundrisse на основании материалов семинара, который он провел в Париже по приглашению Л. Альтюссера, скрываясь от итальянской полиции); британская Конференция социалистических экономистов (Conference of Socialist Economists),  а также международная группа Открытый марксизм (Open Marxism) были интернациональными по составу участников, а их современные наследники – Neue Marx Lektuere в Германии и value-form criticism в англоязычном мире работают над общей проблематикой. Наконец, т.н. «политический марксизм», сформировавшийся под воздействием работ Э.М. Вуд, объединяет традиции британских историков-марксистов и американской исторической социологии.

Для всех этих разнородных течений характерны несколько общих признаков. Во-первых, они находятся в «диагональном» отношении к большинству дилемм западного марксизма, и в первую очередь – к противопоставлению раннего Маркса позднему, «Капитала» – рукописям 1844 года. В свое время Антонио Грамши откликнулся на Октябрьскую революцию статьей «Революция против “Капитала”», имея в виду, что успех большевиков шел вразрез с ортодоксальной теорией. Историк западного марксизма М. Джей предположил, что это название также хорошо характеризует и ЗМ – это была революция против «Капитала», главным орудием которой были тексты раннего Маркса. Для «марксизма 1970-х» гг. это противопоставление не является актуальным. «Капитал» и Grundrisse, а также такие «экономические» темы как труд, стоимость, форма стоимости, и др. рассматриваются в контексте всеобъемлющей критической социальной теории, в качестве каковой и рассматривается критика политической экономии. Поздний Маркс предстает не как автор особого рода системы позитивной политической экономии – например, написанной с «социалистических» позиций, – а как социальный теоретик, работающий с проблемами фундаментальной социальной теории другими средствами.

VII

Таким образом, «герменевтической» или «экзегетической» гипотезой настоящего исследования, которая дополняет «историческую», является предположение о том, что поздняя критика политической экономии является не чем иным как критической социальной теорией.

Эта интерпретация нуждается в обосновании, однако прежде чем его осуществить, имеет смысл обратить внимание на то, что она также проливает свет и на другую общую черту «марксизма 1970-х»: а именно, все перечисленные теоретические течения сопротивляются тому, что можно обозначить как тенденцию к «регионализации социального», т.е. представлении о социальной реальности как особого рода онтологическом регионе, относительно автономном от, например, экономики. Для всех «марксистов 1970-х» свойственна амбиция, направленная на работу с категорией тотальности, которая, как заметил И. Валлерстайн, составляет отличительную черту социологии в ряду других социальных наук.

VIII

Основной аргумент состоит в следующем: на тот момент, когда Маркс обратился к изучению политической экономии в 1850-е гг., она была единственной дисциплиной, близкой к тому, что сегодня можно было бы назвать социальной наукой.

Для социальной теории  фундаментальным вопросом является т.н. «вопрос о порядке»: как возможно общество? Как возможен социальный порядок? Что удерживает людей вместе? Впервые нетривиальность человеческой совместной жизни осознал Гоббс, разглядев в социальной жизни своего времени опасность сползания в войну всех против всех. В дальнейшем к этому же вопросу обратился Т. Парсонс, предложив, в отличие от Гоббса, решение проблемы порядка путем ценностной интеграции. Одновременно с этим Парсонс учредил так называемый «договор» о разделении труда между социологами и экономистами: первые занимаются изучением ценностей – качественно отличных друг от друга, несводимых, всегда во множественном числе, – тогда как экономистам на откуп отдается исследование ценности (value, Wert), или, следуя устоявшейся традиции русского перевода, стоимости – однородной, количественной, сравнимой «субстанции». Согласно американскому социологу Д. Старку, так установилось привычное разделение труда между дисциплинами.

Характерно, что Парсонс, как и его современные последователи, записали Маркса в компанию Рикардо и утилитаристов, тем самым вынося его за пределы канона социальной теории как исследования условий возможности социального порядка. Злоключения поздних сочинений Маркса во многом коренится в их восприятии как позитивной экономической теории, т.е. исследования того, в каких пропорциях обмениваются различные товары и почему цены на них таковы, каковы они есть, и т.п.

Возвеличивание труда рабочих не так уж сильно отличается от пресловутой протестантской трудовой этики или похвалы в отношении земледельцев со стороны вполне буржуазного мыслителя Локка.
Рассмотренная таким образом, теория Маркса не выдерживает критики, репертуар которой не слишком изменился со времен Бём-Баверка: поскольку в конечном счете «наука о хозяйстве» должна притязать на установление количественных закономерностей того, как движутся цены и принимаются решения в пределах атомарных хозяйственных единиц, абстрагируясь от социального контекста, у теории Маркса возникает множество проблем: как именно стоимости становятся ценами и т.п. Не пытаясь дать окончательный ответ на эти и подобные вопросы, констатируем, что трудовая теория стоимости находится в глубоком кризисе.

IX

Здесь интересно отметить, что политэкономическая проблематика также восходит к новоевропейской политической философии, как и социальная теория со своей проблемой порядка.

Для двух этих дисциплин характерны предельные вопросы: как возможно общество (социальный порядок) и каково происхождение стоимости (ценности, богатства)? В известном смысле, эти вопросы играют аналогичные роли для соответствующих дискурсов: смешивая трансцендентальный и эмпирический планы, они открывают возможность бесконечных проблематизаций и поиска «недостающих элементов» социального порядка и стоимости. Собственно, у Гоббса можно найти рассуждения по поводу стоимости, которые затем лягут в основу классической политэкономии. Классическая политэкономия была социальной теорией, которая ставила и решала проблему порядка своими собственными средствами – в частности, с помощью пресловутой «робинзонады», которую критиковал Маркс. Если у Адама Смита проблема порядка решалась при помощи постулата о гармонии интересов независимых производителей, взаимообмен которых всегда представляет собой игру с ненулевой суммой, так что по результатам обе стороны оказываются в выигрыше, то у Рикардо появляются классы с противоположными интересами, конкурирующие за одну и ту же постоянную сумму общественного богатства, следовательно – за относительное увеличение своих долей в его совокупности. Таким образом, критика капитализма, основанная на постулате о том, что все богатство производится – в конечном счете – трудом рабочих, ничем не отличается от ее противоположности, опирающейся на «организаторскую деятельность» капиталиста-управленца. Возвеличивание труда рабочих не так уж сильно отличается от пресловутой протестантской трудовой этики или похвалы в отношении земледельцев со стороны вполне буржуазного мыслителя Локка. Возникает вопрос: в чем тогда достижение – и отличие – Маркса?

X

Один из возможных ответов состоит в том, что отличает марксову теорию труда от классической политэкономии.

Для последней характерен известный натурализм – стоимость труда рабочего определяется минимумом жизненных средств, необходимых для его воспроизводства.

Маркс дает критику политической экономии языком самой политической экономии, в силу чего эта критика остается неузнанной в качестве критической социальной теории, каковой она в действительности является.
Это недифференцированное понятие труда Маркс уточняет, привязывая его к социальным условиям. Источником стоимости является общественно-необходимое рабочее время, которое всегда дано социальными условиями, имеющими место в конкретной ситуации. С точки зрения критиков Маркса, это затрудняет, если не делает невозможным, анализ количественных экономических закономерностей, т.к. в конечном счете пропадает возможность абстрагирования каких-либо закономерностей от социальных условий их проявления. Таким образом, классическая политэкономия, при всей наивности своего натурализма, оказалась в состоянии сформулировать функциональные зависимости, абстрагировать которые от исторического и социального контекста ей удалось именно в силу недифференцированного, транс-исторического, натуралистического понимания труда.

XI

Согласно Мойше Постону, одному из ведущих представителей «марксизма 1970-х» гг., именно в этом и заключается отличие и достижение Маркса – у него труд имеет «двойственную природу», будучи не только и не столько процессом «обмена веществ» между человеком и окружающим миром, сколько способом социальной связи в обществе товаропроизводителей.

Именно этот аспект становится ясен при сопоставлении «Капитала» и Grundrisse, и он же объясняет, почему в «Капитале» Маркс пользуется манерой изложения, характерной как раз для политической экономии – так что Энгельс, дав историческую интерпретацию «простого товарного производства», по сути, создал еще одну «робинзонаду», на этот раз для самого Маркса. Это связано с тем, что «Капитал», в отличие от Grundrisse, сконструирован как имманентная критика капитализма, производимая не извне, а изнутри своего объекта, и обосновывающая саму себя в структурах этого объекта. Маркс дает критику политической экономии языком самой политической экономии, в силу чего эта критика остается неузнанной в качестве критической социальной теории, каковой она в действительности является.

[1] «Каутский…когда он уже отказался от всяких надежд на экономический крах капитализма и понял историческую ограниченность марксовой идеи революции, охарактеризовал марксизм как своеобразное выражение эпохи промышленного капитализма» (см.: Самарская, 2007: 116 и далее).

[2] Такова позиция П. Андерсона, см.: (Андерсон, 1991).

[3] См. три варианта подходов к определению данной традиции в: (Jacoby 1981, Jay 1984, Андерсон 1991). Сам термин, по-видимому, обязан своим происхождением полемической атаке со стороны Коминтерна на работу К. Корша «Марксизм и философия» (Korsch [1970] 2008), вновь появляется в середине 1950-х гг. в работе М. Мерло-Понти «Приключения диалектики» (см.: Jay, 1984: 1-2), чтобы войти в широкое употребление двадцать лет спустя благодаря знаменитым «Размышлениям о западном марксизме» П. Андерсона

[4] См. Lukaсs on His Life and Work // New Left Review. —1971. — July — Aug. No. 68. — P. 56—57;

History and Class Consciousness. — L., 1971. — P. XXXVI. Цит. По Андерсон: с. 63

Comments are closed.